Какую войну ведёт Россия и какую должна вести: четыре ответа из военной среды

Когда экс-начальник Генерального штаба ВС РФ генерал армии Юрий Балуевский в апреле 2026 года, выступая в Общественной палате, поставил вопрос ребром — «когда мы начнём воевать по-настоящему?» — он сделал то, что обычно делают советские маршалы в мемуарах, а не действующие или недавно отставные генералы в публичном пространстве. По сообщениям, разошедшимся через военные Telegram-каналы и TopWar, Балуевский говорил о том, что «красные линии» давно не работают, что формат СВО исчерпывает себя как способ ведения войны, и что страна не использует значительную часть своего военного потенциала. Параллельно — и это тоже не совпадение — январский номер журнала «Военная мысль», подготовленный при определяющем участии генерал-полковника Владимира Зарудницкого, начальника Военной академии Генерального штаба, содержал материалы с критическим анализом текущего формата боевых действий и постановкой вопросов о готовности страны к затяжной войне высокой интенсивности.


Эти два сигнала — выступление Балуевского и публикации в «Военной мысли» — относятся к разным жанрам, но фиксируют одно и то же. Внутри российского военного истеблишмента идёт спор. Спор не о том, побеждать ли, а о том, как именно это делать и какую цену страна готова за это заплатить.

Чтобы понять, насколько глубоки корни этого спора, нужно вернуться на полвека назад.

Огарков и спор семидесятых

Маршал Советского Союза Николай Огарков занимал пост начальника Генерального штаба ВС СССР с 1977 по 1984 год. С его именем связан, пожалуй, главный поворот в советской военной мысли позднего периода — отказ от ставки на тотальную ядерную войну как реалистичный сценарий и поиск концепции войны обычными вооружениями нового поколения.

Логика Огаркова, изложенная в его статьях в «Военной мысли», в брошюре «Всегда в готовности к защите Отечества» (1982) и в работе «История учит бдительности» (1985), строилась на нескольких тезисах. Ядерное оружие после достижения паритета между СССР и США превратилось из инструмента войны в инструмент сдерживания — применение его обеими сторонами означало бы взаимное самоубийство. Значит, реальные конфликты, если они случатся, будут вестись обычными средствами. Но обычные средства уже не те, что были в 1945 году. Появление высокоточного оружия, разведывательно-ударных комплексов, систем автоматизированного управления войсками, спутниковой разведки реального времени создаёт, по выражению Огаркова, «революцию в военном деле» — новое качество, при котором обычное вооружение начинает приближаться по эффективности к тактическому ядерному.

Из этого тезиса вытекало два следствия. Первое: фронт и тыл сливаются — глубокие удары высокоточным оружием по командным пунктам, складам, аэродромам, узлам связи становятся таким же способом сломать оборону противника, как и наступление основных сил. Второе: страна, не успевающая за этой технологической гонкой, проигрывает войну ещё до её начала.

Огарков был не одинок, но и не безоговорочно поддерживался. В советском Генштабе и военно-научном сообществе 1970–1980-х годов сосуществовали несколько школ. Первая, условно «технологическая», шла за Огарковым и настаивала на качественном превосходстве как замене количественного. Вторая, «массово-мобилизационная», полагала, что в большой войне с НАТО решит численность дивизий, глубина резервов и способность экономики тянуть длительную кампанию — а высокоточные комплексы дороги, штучны и в реальной войне быстро закончатся. Третья школа, наследница теоретиков глубокой операции 1920–1930-х годов — Триандафилова, Иссерсона, Тухачевского — фокусировалась на оперативном искусстве: вопрос не в том, какое оружие, а в том, как им маневрируют, как согласуют огонь и движение в глубину обороны противника. Четвёртая, «политико-стратегическая», представленная в том числе сотрудниками Института военной истории и Главного политического управления, ставила вопрос шире: какова цена войны для общества и экономики, и не приведёт ли гонка вооружений к надрыву системы.

Этот спор так и не получил окончательного разрешения в советский период. История разрешила его за участников: СССР рухнул раньше, чем стало понятно, кто был прав.

Балуевский и Зарудницкий: спор возвращается

Спустя сорок лет четыре школы вернулись — в обновлённом виде, с другими действующими лицами, но с теми же по существу вопросами.

Технологи сегодня — это группа экспертов, военных теоретиков и представителей ОПК, которые видят в текущей СВО подтверждение огарковской концепции. Война на Украине показала, что разведывательно-ударные контуры на основе БПЛА, спутниковой разведки и высокоточных средств поражения определяют ход боевых действий на тактическом и оперативном уровне. Их позиция: нужно радикально нарастить производство дронов всех типов, средств РЭБ, барражирующих боеприпасов и оперативно-тактических ракет. Один украинский Bayraktar образца 2022 года и одна стая FPV-дронов образца 2025-го — это разные эпохи, и Россия должна успевать за этой эволюцией. Из публикаций в «Военной мысли» последних двух лет видно, что эта линия имеет институциональную поддержку: значительная часть статей посвящена именно беспилотным системам, ИИ в управлении боем, сетецентрическим контурам.

Оперативисты — это, условно говоря, школа Балуевского, но не только его. Их главный тезис: текущий формат боевых действий — это не война, а её симуляция. Линейное продвижение по 100–500 метров в сутки, штурмовые группы, перемалывающие противника позиционно, отсутствие крупных охватывающих операций — всё это, с их точки зрения, означает отказ от классического оперативного искусства в пользу артилерийско-дроновой войны на истощение. Они напоминают, что доктрина глубокой операции — окружение, рассечение, разгром по частям — это не архаика, а проверенный инструмент. Вопрос Балуевского «когда мы начнём воевать по-настоящему?» — это именно их вопрос. Перевод его на язык военной науки: когда тактический успех будет конвертирован в оперативный, а оперативный — в стратегический.

Мобилизационники работают с другим уровнем проблемы. Их интересует не как воевать, а чем и кем. Производственные мощности ОПК, кадровые ресурсы, мобилизационный резерв, инфраструктура подготовки войск, способность экономики выдерживать долгосрочную войну — вот их предметная область. На декабрьском расширенном заседании коллегии Минобороны 2025 года, где НАТО было обозначено как главная угроза, и в материалах, сопровождавших обсуждение новой Государственной программы вооружения до 2036 года (утверждение запланировано на 2027 год), эта группа явно усилила позиции. Их аргумент прост: если НАТО действительно готовится к возможному конфликту с Россией к рубежу 2027–2030 годов — а такие оценки звучат и в западных штабах, и в российских открытых источниках — то у России есть конечный срок для перевода ОПК и резерва в режим, способный выдержать войну больших коалиций. И этот срок измеряется не десятилетиями.

Стратеги — четвёртая группа, наименее заметная публично, но самая влиятельная аппаратно. Их вопрос: какая война соответствует политическим целям государства, и где граница между необходимым военным усилием и риском политического или экономического надрыва. Они смотрят на конфликт не как на самостоятельную задачу, а как на функцию более широкой стратегии — отношений с Китаем, состояния экономики, демографии, внутренней устойчивости. Их сдержанность по отношению к призывам «воевать по-настоящему» — не от недостатка решимости, а от понимания, что Огарков, к слову, тоже был сторонником качественной модернизации, но рухнула не армия, а страна, на которой эта армия стояла.

Где спор пересекается с реальностью

Спор четырёх групп — не академическая дискуссия. Он напрямую влияет на три практических процесса.

Первый — формирование новой Госпрограммы вооружения до 2036 года. Структура программы покажет, чья концепция победила: будет ли это сбалансированное наращивание классических платформ (танки, артиллерия, авиация), или резкий крен в сторону беспилотных и высокоточных систем, или ставка на массовость и мобилизационную ёмкость, или компромиссная конфигурация. По сообщениям, обсуждение идёт жёстко, и ни одна из четырёх групп не получает всего, что хочет.

Второй — структура и численность ВС РФ к 2030 году. Объявленные планы расширения армии до 1,5 млн военнослужащих — это решение, прямо отвечающее логике мобилизационников. Но как эти полтора миллиона будут оснащены, какими доктринальными уставами они будут руководствоваться и под какие задачи готовиться — это вопрос, на который ответ ещё не дан.

Третий — характер боевых действий в зоне СВО в 2026 году. Если позиция оперативистов получит больше веса в Генштабе, можно ожидать попыток крупных манёвренных операций с целью оперативного охвата украинских группировок, а не только позиционного давления. Если победят технологи — приоритет будет отдан дальнейшему наращиванию ударов высокоточными средствами по тыловой инфраструктуре и системам управления ВСУ. Эти варианты не взаимоисключающи, но ресурсы конечны, и выбор, на чём сосредоточить усилие, делается всегда.

Урок, который пока не выучен

История советских доктринальных споров 1970–1980-х даёт неприятный урок, который сегодня в Москве предпочли бы не вспоминать. Тогдашний спор не был выигран ни одной из сторон. Огарков ушёл в отставку с поста начальника Генштаба в 1984 году — по одной из версий, именно из-за разногласий с политическим руководством по вопросам приоритетов военного строительства. Высокоточная революция, которую он предсказывал, состоялась — но реализовали её в первую очередь США, продемонстрировав концепцию в действии в Ираке в 1991 году. Советский Союз к этому моменту уже находился в финальной стадии распада.

Параллель не означает повторения. Но она напоминает, что внутренние доктринальные споры в большой армии — это не слабость и не разлад. Это признак того, что система пытается мыслить. Опасность начинается там, где спор подменяется монологом одной из групп, а альтернативные позиции вытесняются за пределы профессиональной дискуссии. Когда экс-начальник Генштаба публично формулирует вопросы, которые внутри ведомства, видимо, не находят ответа, — это и есть тот момент, когда исторический параллелизм становится не литературным приёмом, а рабочим инструментом.

Спор, начатый Огарковым, продолжается. Балуевский и Зарудницкий — не оппоненты, а разные голоса одной и той же традиции, которая снова, как сорок лет назад, пытается ответить на вопрос: какой будет следующая большая война, и готовы ли мы к ней — не на бумаге, а в железе, в людях и в концепциях.